RED HOT CHILI PEPPERS 2016

Фли не может точно назвать тот момент, когда при работе над новым диском «The Getaway» (он вышел 17 июня) его группа решила изменить направление своих творческих поисков.

«Начинали мы как обычно, — рассказывает басист Rolling Stone. — Обычно я чувствую, как все будет на пластинке, еще до того, как мы стартуем».

На этот раз Фли наверняка знал, что грядут большие перемены. В студии сменилась власть — отсутствовал Рик Рубин, который продюсировал альбомы RED HOT CHILI PEPPERS, начиная с диска 1991 года «Blood Sugar Sex Magic». Его место занял Брайан «Дэнжер Маус» Бертон, который продемонстрировал радикально иной подход. Мы поговорили с Фли о прорыве в творческом плане, его неприятном инциденте на сноуборде, которые фактически затянули запись, а также грядущем туре команды и о будущем сайд-проекта Фли ATOMS FOR PEACE.

Начнем с того, как ты сломал руку на сноуборде?

Ох, чувак, это было безумие. Дело было на отличном лыжном курорте в Монтане. Я катался три дня подряд. Это было лучшее время моей жизни — что важно, я гонял с Энтони Кидисом, а еще мы наткнулись на Ларса Ульриха, у которого там в окрестностях, оказывается, дом. Так что мы катались еще и с детьми Ларса. Смех стоял на всю гору — вопли, крики, все такое. В общем, мы просто отлично проводили время.

У METALLICA и RED HOT CHILI PEPPERS те же самые менеджеры. В какой-то момент мы притормозили выпить чаю, и я говорю Ларсу: «Мы просто обязаны сфотографироваться — типа мы лежим на снегу, такие все бесформенные, как Поллианна, когда ее выбрасывают из дома (имеется ввиду героиня романа Элеанор Портер, — прим. RS). Сделаем кадр, а потом разыграем нашу менеджерскую компанию Q Prime, что один из нас сломал ногу». Мы поржали над этим, а примерно сорок секунд спустя уже летели вниз со скоростью 50 миль в час. И тут со мной случилась беда — не уследил за трассой и расфигачил руку. Сломал ее в пяти частях, да еще и какой-то адское нервное окончание защемил. Из руки торчали большие куски кости. Я просто ее начисто расфигачил. Потребовалось очень долгая и сложная операция, чтобы собрать все обратно, а потом еще полгода ушло на то, чтобы снова заиграть на басу.

Что произошло после того, как ты упал?

Мне засандалили баночку викодина через горло, а по пути в клинику накачали морфином. Меня положили в больницу в Монтане, а для того, чтобы сделать операцию, пришлось возвращаться обратно в Лос-Анджелес. Это было дико тяжело. Сложно, болезненно, грустно — вот такой был опыт.

Насколько тебе было больно в момент удара?

Я и до этого знал, что когда кости ломаются, это адская боль. У меня рука свисала как плеть, и в тот момент я скромно надеялся, что это просто вывих. Даже не хотелось думать о том, что она сломана. Меня хотели загрузить на маленькие санки, чтобы меня откатил вниз лыжный патруль. Я отказался. Съехал сам вниз на сноуборде. Когда я доехал, я признался себе: «Окей, я ее сломал». Когда меня привезли в клинику, я думал, что она просто сломана и на восстановление уйдет месяца два. А потом чувак посмотрел мой снимок и говорит: «От кости пять больших кусков отвалилось. Ты сломал руку в пяти местах. Там поврежден нерв. Нужна операция».

Как давно все это произошло?

В феврале прошлого года. Мы тогда как раз должны были начать записывать альбом. И меня дико загрузило, что запись будет отложена из-за меня. Мы же на тот момент все новые песни уже написали. Это реально было очень грустно. И после этого был очень долгий реабилитационный процесс. Операция была проделана просто на высочайшем уровне. Доктор Джон Имамура очень крут. С тех пор я пошел на поправку. Теперь я снова в форме.

Думаю, что ты сильно беспокоился о том, что не сможешь играть на басу так, как раньше.

Да, чувак. Было такое опасение, что вообще не смогу. Я не играл четыре или пять месяцев. Просто тупо сидел на жопе весь день. В это время я жил надеждой, что буду играть снова. Ну а самое страшное было, когда я попробовал играть в первый раз. Я взял одну ноту, и боль прострелила мою руку. Было почти невыносимо. Первый месяц я старался играть какие-то простейшие вещи, но рука все равно не слушалась в полной мере. Оставалось только материться про себя. Это же ограничивало мою свободу, не давало мне делать то, что хочется!

Понадобилось три месяца тренировок, чтобы я был готов к тому, чтобы продолжить работу на записи. Я тогда еще не был готов на сто процентов — были какие-то штуки, которые рука не могла делать. Но все вернулось. Сейчас я в полном порядке. Я счастлив и благодарен судьбе.

Дэнжер Маус был привлечен к работе уже после несчастного случая или он после появился?

Он был приглашен до, и думаю, что у каждого в группе было свое мнение на этот счет. Были сомнения в том, все ли мы делаем правильно. Мы не были до конца уверены. Мы хотели просто, чтобы процесс шел по-другому — не так, как раньше. Но лично при этом хотел оказаться вне зоны комфорта, испытать какие-то новые эмоции, стать чувствительнее. Я не думал, что меня выкинет из этой зоны настолько сильно.

Брайан (Дэнжер Маус) хотел, чтобы мы занимались творчеством в студии. Но мы работали иначе — сначала все сочиняли на репетиционной базе, компоновали песни и потом — уже на финальном этапе — появлялся Рик Рубин и проходился по трекам, внося коррективы вместе с нами. Он рассказывал нам, что хорошо и что плохо. Это были вполне здоровые творческие отношения. И студия была лишь местом, где все визировалось. Основная часть работы делалась на репетиционной базе.

В общем, Брайан сказал: «Окей, вы написали все эти песни. Какие-то мне нравятся, какие-то нет. Но я хочу, чтобы вы работали вместе со мной в студии». У него бэкграунд хип-хоп-музыканта, он так привык работать. Начинается все с драм-машины, потом добавляется бас, пианино и гитара. Все, что нужно. Мне же надо было набраться терпения, чтобы пройти через это. И это было совсем не потому, что мне не нравился процесс. Просто внутренне не хотелось терять той силы, которую мы составляем как группа, когда играем все вместе. Наши козыри — это спонтанность и душевная теплота, взаимодействие между участниками. Мы много играем вместе и много импровизируем. И я боялся, что если мы пойдем по его пути, то все это растеряем. Также были опасения, что если он зайдет вместе с нами слишком далеко, он не даст нам то, в чем действительно очень хорош. «Это может закончится просто ничем где-то на середине пути», — вот что вертелось у меня в голове.

Но я решил мыслить поспокойнее: «Окей, посмотрим, как все будет. Попробуем неделю поработать, а если не будет получаться, то разойдемся по-хорошему». Я был готов делать точно то, что он хочет, и принимать все продюсерские идеи. Надеялся я на то, что и мы останемся собой, и он проявит свои лучшие качества. Это же был новый опыт и для нас, и для него. Но быстро стало понятно, что все срастается. Мы сразу начали работать иначе — и это было прикольно. Нас захватила эта игра.

Песни, написанные до твоего падения, попали на альбом?

Ну, обычно материала пишется значительно больше, чем нужно. Из 13 песен на пластинке, думаю, восемь родилось до травмы. Пять из них были написаны вместе с Брайаном в студии.

На предыдущем диске у вас в первый раз играет на гитаре Джош Клингхоффер. Думаю, что с тех пор вы укрепились как квартет, включающий в себя именно Джоша?

Тотально укрепились. Джон Фрусчанте был мощной креативной силой как музыкант, автор песен и человек с очень обособленным восприятием творчества и самого себя. Когда у нас появился Джош, наступила большая перемена. Предыдущий альбом мы записали с ним вместе, но до этого не сыграли в новом составе ни одного концерта. Он присоединился к группе на следующий день после того, как стартовала работа над диском. По сути, мы записывались с человеком, которого толком и не знали. Не то, чтобы совсем не знали — он был другом Джона, мы много встречались, могли перекинуться парой слов. Но с точки зрения музыканта в группе, а это очень интимное чувство, мы его не знали вообще. Мы даже еще не выработали язык для общения с ним. После пяти лет гастролей и миллиона творческих споров у нас этот язык появился. Так что работа над новой пластинкой в каком-то смысле была более легкой и естественной.

Кажется, что многие из песен на диске о потерях и душевных травмах. Это так?

М-м-м… Да. Думаю, тебе стоит поговорить об этом с Энтони, потому что он пишет все тексты. Но ты прав. Думаю, он много невеселых эмоций вложил. И знаешь, мы все испытали много эмоциональных травм в жизни — так что нам все это близко.

Ваши фанаты тут пребывали в эйфории — недавно на концерте вы сыграли «Aeroplane» после почти 20-летнего перерыва. В новом туре еще будут похожие примеры?

Очень надеюсь. Круто же играть то, к чему ты давно не прикасался. Мы тут как-то обедали, и я размышлял о группе. И у меня в голове возник образ — большой разноцветный шар, который мы постепенно заполняем, как планету. С каждым годом мы приносим на ее поверхность что-то новое, появляется очередной слой. И постепенно этот разноцветный шар разрастается как снежный ком, потому что мы наносим все новые и новые слои. В такой ситуации нам постоянно нужна ось для это планеты, чтобы мы, несмотря на увеличение слоев, помнили о том, что находится в центре всего. Мы помним о том, с чего начинали, и мы всегда играли на концертах совсем старые вещи, чтобы поддерживать первоначальный дух. Он придает дополнительную силу. Это немного по-хиппистски звучит, но я так на самом деле думаю.

Думаю, что одна из причин, по которой вы столько лет вместе, — из-за вашей прочной связи с Энтони. Вы даже свободное время вместе проводите. А ведь много групп, где участники только на концертах общаются.

Ну, мы через разные фазы прошли. Я могу сказать, что определено люблю этого парня. Он мой хренов закадыка. Что я еще могу тут сказать? Думаю, что наши отношения с ним — это материал для какого-то странного и шизанутого психологического анализа. О том, как тянутся друг к другу север и юг. Они противоположны друг к другу, но при этом им нужно обязательно нужно быть вместе для того, чтобы жизнь на планете существовала. Наши с ним отношения похожи на путешествие. Причем так было даже до того, как мы стали играть в одной группе. Это была сильная связь. Когда мы вместе, мы всегда будем создавать хаос и устраивать ураган.

Сегодня чуть раньше я думал о тех временах, когда мы огрызались друг на друга. Когда мы друг друга бесили. Были моменты, когда мы причиняли друг другу боль. Я думаю, что такие воспоминания обычно отправляют тебя в путешествие во времени — в те времена, когда вы с другом были совсем мелкими и дико нуждались друг в друге. Мы оба росли на улице. Мы полностью друг другу доверяем. А бывало разное. Взять хотя бы времена, когда вышел «Blood Sugar», и у каждого резко появились миллионы долларов, классные дома, тачки и шмотье. Все, что могло разделить нас. Мы же не жили вместе в маленькой квартирке. У нас был разный круг общения. Было много взаимного осуждения и злобы в наших отношениях. Это были очень непростые времена.

Теперь мы в той фазе, когда все куда более гладко. Мы просто счастливы, расслабленны и стараемся поддержать друг друга даже тогда, когда не согласны. Нам потребовалось много времени, чтобы к этому придти.

Учитывая, через что вам пришлось пройти, это чудо, что вы еще работаете вместе.

Скоро будет 35 лет. Просто чокнуться можно. Кто бы мог подумать, что банда придурков вроде нас будет такой сплоченной. Для меня все это тоже довольно сложно понять. На самом деле, я хочу достойно состариться, быть со всеми милым и все такое, но при этом мне еще и хочется играть музыку — причем все лучше и лучше. Именно в ней заключается энергия, которая заставляет нас поднимать задницы. Главная причина, по которой я все еще в группе, — это то, что она еще не перестала меня удивлять. Мне до сих пор интересно, что будет дальше. Я не знаю, что случиться. Это непредсказуемо. И в этом вся крутизна, чувак.

Ну и последний вопрос. Твой сайд-проект ATOMS FOR PEACE еще будет записываться и выпускать альбомы?

Я не знаю. Я люблю этих чуваков. Я с ними поддерживаю связь и люблю с ними играть. Том Йорк только что выпустил альбом с RADIOHEAD, и сейчас им нужно поддерживать его на гастролях. У нас тоже вышел альбом, и мы тоже едем в тур. Так что мы с Томом пока на какое-то время вернулись на домашние аэродромы.

 

Источник: rollingstone.ru